В 1993 году «Коммерсантъ» оценил ёмкость российского рынка видеокассет в 50 миллионов экземпляров ежегодно. Подавляющее большинство — пиратские. К 1995 году, когда вышел «Всё будет хорошо», эта цифра только выросла. На каждый легально купленный билет в кинотеатр приходились десятки просмотренных дома или в видеосалоне кассет.
Кинотеатры между тем пустели. Средний россиянин покупал два билета в год — невиданный обвал для страны, где кино десятилетиями было главным массовым развлечением. Кинозалы превращались в мебельные салоны, казино и вещевые рынки. Государственный кинопрокат, доставлявший фильмы в каждый районный центр, перестал существовать. Единой системы учёта кассовых сборов не было — мы до сих пор не знаем точных цифр даже для главных хитов десятилетия.
Вакуум заполнило видео. Не легальное — пиратское. Видеомагнитофон перестал быть роскошью, и просмотр кино перетёк из публичных залов в приватное пространство: кухня, диван, видик под телевизором. Или — видеосалон: подвал на 20–50 мест, бывший красный уголок, комната в жилом доме. За небольшую плату там крутили «Терминатора», «Крепкий орешек» и гонконгские боевики — всё то, чего советский зритель никогда не видел на большом экране.
Пиратство было не стихийным копированием, а полноценной индустрией. По данным «Коммерсанта», на восьми записывающих аппаратах тиражировали восемь тысяч кассет в месяц. Месячная прибыль крупного пирата превышала два миллиона долларов — при средней зарплате в стране, исчислявшейся десятками долларов. На вершине пирамиды стояли «генеральные пираты» с мастер-копиями западных новинок, ниже — оптовики, ещё ниже — ларьки и рынки. Когда западные студии пришли на российский рынок, они не стали бороться с пиратами. Они их нанимали.
«Пойманные пираты становятся дилерами видеокомпаний», — озаглавил «Коммерсантъ» одну из статей. Вчерашний подпольщик становился официальным дистрибьютором: у него были каналы, аудитория, инфраструктура.
У этой индустрии был свой голос. Буквально. Леонид Володарский перевёл и озвучил более пяти тысяч фильмов — цифра, сопоставимая с фильмографией иного национального кинематографа. Андрей Гаврилов — более двух тысяч. Один человек, один микрофон, часто домашняя студия. Для зрителя 1995 года голос Володарского был не дефектом перевода, а знаком качества: если фильм озвучен Володарским — значит, стоящее. Культура одноголосого перевода стала частью идентичности поколения.
«Всё будет хорошо» существовал в двух параллельных реальностях. В кинотеатрах его смотрели немногие — те, кто жил рядом с уцелевшим залом, кто имел деньги на билет, кто ещё доверял отечественному кино. На видеокассетах его увидели несопоставимо больше — но уже не в год премьеры, а позже, когда пиратские копии разошлись по стране. Окончательную аудиторию фильму дало телевидение — единственный канал дистрибуции, объединивший и тех, кто ходил в кинотеатр, и поколение VHS, и тех, у кого не было видеомагнитофона.
Пиратское видео не убило «Всё будет хорошо». Оно убило кинотеатр — но создало альтернативный путь к зрителю. Фильм Астрахана занимал нишу, которую пиратский Голливуд заполнить не мог: нишу «своего» кино, в котором зритель узнавал себя. Не Брюса Уиллиса, не Арнольда — а Колю Орлова с баулом китайских курток и дедушку Ульянова, который верит, что всё будет хорошо. Пиратские кассеты рассыпались, видеомагнитофоны сломались, а фильм остался.